Гражданские

А здесь идут уже уличные бои, не поймешь, где наши, где немцы, вблизи дома под деревьями в укрытиях «Катюши». Сентябрь жаркий, солдаты, которые поближе, просят воды, даем, сколько можем, в горле першит от пороха, дыма, взрывов. Я лично тушила зажигательные бомбы, мы уже знали, что тушить их надо песком. Вообще, было непонятно, где немцы, а где наши, сплошная неразбериха. 

Перед тем как уйти на фронт, отец с кем-то вырыл во дворе нашего дома небольшую яму, в которую мы спрятались в тот день, когда началась сильная бомбардировка. При каждом взрыве земля содрогалась, и вся осыпалась на нас. Страх, который нас обуял, невозможно описать словами, это надо прочувствовать. Мы сидели и думали, что нас сейчас в этой яме просто засыплет. Выдержали мы лишь одну ночь в этом укрытии, больше там решили не прятаться.

Кошмарные дни. Люди почти не показываются на улицах. Видны клубы черного дыма от разрывов у Лазарева за городским лесом. Был у Николая. Он роет убежище, так как погреб недостаточно надежен. В.И. Кузнецов говорил, что наши якобы были в порту и, что Зубцовский и Старицкий фронт соединились. Якобы есть приказ о том, чтобы выехавшие немецкие части опять вернулись в Ржев.

Когда немцы только вошли в Андреевку, они зашли к нам в дом и стали, тыкая стволами винтовок, требовать: “Ком! Ком!” Мама схватила меня с Галей, и мы пошли. Подошли к мосту. Смотрим, там стоят возки, запряженные быками, вокруг очень много людей. Нас посадили на эти телеги и повезли. Куда везут - неясно. Оказалось, между хутором Сиротским и станицей Эркетиновской в тот августовский день сорок второго года был бой. В степи и на поле лежали трупы наших солдат, человек триста, наверное, не меньше.

После освобождения хутора нас заставляли ночами дежурить для того, чтобы вовремя обнаруживать бежавшие из окружения части немцев и румын. Нам говорили, что они голодные и будут стараться заходить в хутора, чтобы чем-нибудь поживиться. Вот мы с винтовками и бродили всю ночь, вслушиваясь в темноту.

Начальник станции говорит: «Литневская и Гончаров, идите в разведку, посмотрите, что на станции делается». Мы пошли. Прошли, наверное, половину, смотрю, Гончаров варежкой так делает, кладет на рельсы и сел. Я говорю: «Петр Иванович, вы что, плохо вам?». Отвечает: «Нет, Маня, не плохо. Я туда не пойду. У меня дети, будут плакать за мной. А у тебя никого нету, плакать за тобой некому, иди». Я говорю: «Вы что?». «А ничего», - отвечает он.

А когда раненых увозили, подошел парень солдат, и стал спрашивать у матери: «Мы вам отдадим маленькие санки, а вы отдайте нам ваши, чтобы свободно положить раненых на широких санях». Ну, она отдала. Настелили сена, раненых там положили, и они уехали. А дня через три пришли к нам немцы.

Они сразу, после того как вошли в станицу, убили пятерых. Среди убитых был один учитель и четверо стариков. Эти старики, им лет по шестьдесят было, отступали за Волгу, гнали скот в эвакуацию. Вышли они поздно из станицы и далеко уйти не успели, немцы их перехватили. Колхозный скот у них немцы отобрали и отдали калмыкам, а те угнали его к себе.

Враг знал, что у дивизии есть подсобные хозяйства и регулярно обстреливал из орудий тылы. Под обстрелы попадали не только мы: неподалеку от нас стояла автомашина с передвижной дезокамерой, прачечная, а подальше в палатках расположился медсанбат. Там же, рядом, были швейная и сапожная мастерские. Когда начинались обстрелы, всем было очень страшно, а я старалась посильнее в эти моменты прижаться к своей сестре.

Горохов спрашивает у меня: “Как вашего комиссара звать?” - “Кузнецов Василий Васильевич”. Горохов взял бумагу с карандашом и написал: “Товарищ Кузнецов, приказ я получил. Спасибо тебе за твоего адъютанта, награди его самым большим орденом за помощь в сбитии самолета и за спасение переправы”. Когда наш буксир возвращался из района Тракторного завода, он забрал меня с острова Денежного. Я передал записку от Горохова своему комиссару, тот прочитал и сказал: “Будешь ты, Сашка, Героем Советского Союза!”

В декабре месяце, где-то в середине, наверное, наша 2-я ударная армия начала наступление. У нас они появились ночью. Наш дом горел – немцы его подожгли… Снега тогда выпало по грудь, стоял мороз в сорок градусов. Солдаты еще не дошли до деревни, закричали: «За Родину, за Сталина!» Их там из пулеметов положили почти всех.

К октябрю 42-го нас осталось в каменоломнях совсем мало – двадцать шесть человек – и к тому времени я был уже до крайности истощен. Так истощен, что вот если палец разрежешь, то у меня бежала уже не кровь, а чуть-чуть сукровицы. А на пост же все равно надо идти. Причем там недалеко от штаба от взрыва образовалась такая вроде ниша, и они каждый раз бросали туда гранаты, чтобы беспокоить нас.